Первая статья серии статей – здесь
Одни территории формировались вокруг промышленности. Другие — вокруг железной дороги. Третьи — вокруг переработки сельскохозяйственного сырья. Четвертые — вокруг приграничной торговли, логистики, портов, речных узлов, винодельческих зон, животноводства, сахарных заводов, консервных предприятий, элеваторов, ремонтных баз, рынков сбыта. И когда эти функции исчезли, территории не стали чистыми листами. Они стали территориями с выбитым экономическим позвоночником.
Административная реформа не способна отменить эту историю. Можно укрупнить районы, создать регионы развития, усилить примаров, передать полномочия на места, изменить налоговые нормативы, переименовать агентства и нарисовать новую красивую карту. Но если не восстановлена или не заменена базовая экономическая функция территории, то все это будет не реформой развития, а реформой управления бедностью.
Территория не начинается заново после каждой реформы. Она несет в себе инерцию прежней специализации. В этом и состоит главный конфликт молдавского территориального развития: государство реформирует административную оболочку, но не работает с экономическим содержанием.
Изъяны гибридной экономической системы
Прошлое территории продолжает действовать не как воспоминание, а как материальная сила. Оно живет в инфраструктуре, размещении предприятий, транспортных связях, земельной структуре, профессиональных навыках, городской планировке, социальных ожиданиях и даже в том, как люди представляют себе нормальную жизнь.
Если город десятилетиями жил вокруг завода, то после закрытия завода он не превращается в обычное село с чуть большим населением. Он превращается в город с пустующим промышленным каркасом, избыточной инфраструктурой, людьми с невостребованной квалификацией, падающим спросом, деградацией городской среды и бюджетом, который уже не соответствует прежнему масштабу территории.
Если район жил вокруг переработки сельхозсырья, то после исчезновения перерабатывающих предприятий он не становится просто аграрным районом. Он становится территорией, где сырье производится, но добавленная стоимость уходит наружу.
Если населенный пункт жил вокруг железнодорожного узла, то после деградации транспортной функции он не становится обычной точкой на карте. Он становится территорией, потерявшей свое место в системе обмена.
Поэтому бывшие промышленные, аграрно-перерабатывающие и логистические центры нельзя лечить только ремонтом тротуаров, уличным освещением, грантовыми проектами и программами активного гражданского участия. Все это может быть нужно, но это не заменяет экономического ядра. Красивый тротуар без экономики — это благоустроенная дорога к отъезду молодежи.
Старые промышленные и аграрно-промышленные территории часто оказываются в ловушке именно потому, что у них есть история, инфраструктура, здания, люди, память о прежнем экономическом масштабе. Но нет новой функции, которая могла бы снова собрать все это в работающую систему. Такая территория вроде бы не пуста, но экономически разомкнута. Она что-то производит, чем-то торгует, где-то получает трансферты, кого-то отправляет на заработки, но уже не воспроизводит себя как полноценный экономический организм.
Для Молдовы это не теоретическая тонкость, а ключ к пониманию почти всей территориальной проблемы. Советская экономическая система исчезла, но пространственная организация страны во многом осталась советской.
Города, дороги, промышленные площадки, районы, инженерные сети, профессиональная структура, социальные ожидания — все это создавалось под одну модель хозяйства. Потом эта модель была сломана. Но вместо осмысленной политики перепрофилирования территорий страна получила приватизацию, административные эксперименты и донорские проекты, часто не связанные между собой единой производственной логикой.
Так возникла молдавская экономическая форма: государство с советской пространственной структурой, постсоветской деиндустриализацией, европейской нормативной оболочкой и сырьевой периферийной экономикой.
Это не рынок в полноценном смысле. И не плановая экономика. И не европейская региональная политика. Это гибридная система, в которой старые производственные функции разрушены, новые не созданы, а административные реформы пытаются изображать развитие там, где отсутствует экономический мотор.
Децентрализация без экономической основы
Отсюда — структурные противоречия, которые не решаются ни одной из действующих реформ. Власть говорит о децентрализации, но реальные экономические ресурсы остаются централизованными. Примарам передают ответственность, но не передают полноценную налоговую базу, инвестиционный инструмент и возможность формировать промышленную или аграрно-перерабатывающую политику. На местный уровень спускается обязанность содержать территорию, но не создается механизм, через который эта территория может заново заработать.
Районы и примэрии оцениваются по административным показателям, но не по экономическим функциям: сколько жителей, какой бюджет, сколько школ, сколько километров дорог. Главный вопрос при этом не задается: какую добавленную стоимость создает территория, где ее производственная специализация, что она дает стране, кроме просьбы о трансфертах.
Молдова декларирует европейскую интеграцию, но территориальное развитие слишком часто сводит к освоению грантов, ремонту инфраструктуры и локальным проектам без промышленной логики. Европейская региональная политика в нормальном виде — это выравнивание территорий через специализацию, связанность, кластеры, производственные цепочки, человеческий капитал и инвестиционную инфраструктуру, а не покраска фасада примэрии с логотипом донора.
Сельские и малые городские территории рассматриваются как социальная проблема, а не как потенциальные экономические платформы. Государство думает о том, как содержать школу, амбулаторию и дорогу. Но редко думает о том, как восстановить экономический смысл самой территории. В результате территория превращается в объект обслуживания, а не в субъект развития.
Если говорить о последствиях, они уже происходят — и будут усугубляться с каждым следующим реформенным циклом, в котором вопрос о функции не поставлен. Территории, лишенные экономического мотора, продолжают терять население. Это не просто демографический факт — это структурный распад. Люди уезжают, бизнес сжимается, бюджет беднеет, услуги ухудшаются, уезжают новые люди. Молдова уже живет в этом цикле по всей периферии.
Организованная форма стагнации
Параллельно концентрация в Кишиневе достигает уровня, при котором сам столичный рынок начинает давать сбои: растет стоимость жизни, перегружается инфраструктура, ухудшается качество городской среды, а рабочие места за пределами нескольких секторов остаются ограниченными.
Страна, в которой территории не выполняют экономических функций, неизбежно превращается в страну, зависящую от двух источников дохода: денежных переводов из-за рубежа и внешней донорской помощи.
Это не экономика. Это организованная форма стагнации с европейской риторикой поверх. Когда число людей, отправляющих деньги домой, сокращается вслед за убылью диаспоры, а донорский поток начинает перераспределяться в пользу других приоритетов, молдавская периферия рискует оказаться без обоих костылей одновременно.
Поэтому принципиально важно развести две карты: административную и экономическую. Административная карта отвечает на вопрос, кто управляет территорией. Экономическая карта отвечает на вопрос, за счет чего территория живет.
Можно иметь правильную административную карту и мертвую экономическую карту. Можно идеально распределить полномочия между центром, районом и примэрией, но если территория не производит достаточную добавленную стоимость, она все равно будет зависеть от трансфертов, миграции, торговли, бюджетников и денег, присылаемых из-за рубежа.
Сегодня многие молдавские территории существуют именно так. Формально у них есть органы власти, бюджеты, программы развития, стратегии, советы, публичные слушания. Но экономически они живут на остатках прежней специализации, на потреблении, на бюджетной занятости, на переводах мигрантов и на мелкой торговле. Это не развитие. Это поддержание жизнедеятельности.
С чего начинается реформа
Нормальная административно-территориальная реформа должна начинаться не с вопроса, сколько оставить районов, а с вопроса, какие экономические территории реально существуют в стране.
Для Молдовы нужна не только административная сетка, а функциональная карта развития, показывающая, где находятся реальные центры занятости, где сохранились промышленные площадки, где есть сырьевая база, где возможна переработка, где проходят транспортные коридоры, где находятся рынки труда, где есть потенциал приграничной торговли, где возможна логистика, где территории уже фактически связаны между собой ежедневной маятниковой миграцией.
Только после этого можно говорить о границах, полномочиях и бюджетах. Административная единица должна быть не случайным историческим остатком, а управленческой оболочкой для реальной экономической территории.
Первая требуемая операция — инвентаризация утраченных функций. По каждой территории необходимо ответить, на чем она исторически жила, какая функция была утрачена, что осталось от прежней инфраструктуры, какие кадры сохранились, какая сырьевая база есть, какие рынки доступны, какая новая специализация реалистична и какие административные изменения нужны под эту специализацию.
Следующий шаг — выделение функциональных экономических зон: агропромышленных, промышленно-логистических, приграничных, винодельческо-туристических, университетско-инновационных, энергетических.
Это не набор красивых слов в стратегии. Такая карта должна определять, куда идут дороги, где готовятся кадры, где размещаются индустриальные площадки, сертификационные центры и инвестиционные инструменты.
После этого бюджетная политика должна быть привязана к функции территории. Для агропромышленной территории это инвестиции в производственные дороги, склады, воду, энергию, лаборатории и сертификацию. Для логистической — транспортные связи, терминалы, таможенная инфраструктура. Для туристической — санитарная инфраструктура, защита наследия, малый бизнес, гостиничный фонд и общественные пространства. Для промышленной — кадры, энергия, земля, сети, налоговые условия и защита инвестора.
Роль местной власти
В этой модели меняется и роль местной власти. Примар не может быть только администратором мусора, дорог и детского сада. Он должен быть участником экономического развития.
Но для этого ему нужны инструменты: земельная политика, участие в индустриальных площадках, право формировать проектные пакеты, доступ к инвестиционным фондам, связка с профессиональным образованием, понятная доля налогов от новой экономической активности. Иначе разговоры о местном развитии останутся имитацией.
При этом местная власть сама не вытянет территориальную перестройку. Нужна государственная политика, понимающая, что страна — это не сумма примэрий, а система взаимосвязанных экономических территорий. Кишинев не может быть единственным пылесосом населения, денег, кадров и решений. Если вся страна работает как приложение к столице, региональная политика мертва еще до начала разговора.
Укрупнение само по себе не создает развитие. Экономия на чиновниках не создает развития тоже. Она максимум уменьшает расходы. А иногда даже не уменьшает, потому что вместо старого чиновника появляется новый департамент, консультант, агентство, проектный офис и еще три человека, которые пишут отчет о повышении эффективности. Молдавская бюрократия в этом смысле как борщ: сколько ни разбавляй, все равно кто-то скажет, что соли мало.
Сначала функция — потом граница. Сначала экономика — потом полномочия. Сначала специализация — потом стратегия. А у нас часто наоборот: сначала рисуют границу, потом дают полномочия, потом удивляются, почему территория не развивается. Потому что полномочия без экономической базы — это не власть, а красиво оформленная обязанность отвечать за чужую бедность.
Развитие начинается тогда, когда территория перестает быть строкой в административной таблице и снова становится экономическим организмом.
Кейс. Комрат: статус без функции
Комрат — не случайный пример. Это территория, у которой есть все формальное: статус административного центра единственной автономии Молдовы, собственный парламент — Народное собрание, исполнительный комитет, башкан, Комратский государственный университет, автономный бюджет.
И при этом — классический набор признаков депрессивной периферии. Именно это противоречие делает его удобным зеркалом всей молдавской территориальной проблемы.
Исторически Комрат формировался как аграрно-торговый центр Буджакской степи. В советский период эта функция получила индустриальное оформление: виноделие, консервное производство, пищевая переработка, работа с фруктами, овощами, виноградом, зерном, животноводческой продукцией.
Речь шла не просто о сельском хозяйстве — речь шла о цепочке добавленной стоимости. Земля давала сырье. Переработка превращала сырье в продукт. Промышленность создавала занятость. Город концентрировал кадры, управление, транспорт и услуги. Местный бюджет получал экономическую основу. Так работает нормальная территориальная экономика.
База для этого у Гагаузии была и остается серьезной: около 150 тысяч гектаров сельхозугодий, включая около 26 тысяч гектаров садов и виноградников. Это не абстрактный ресурс. Это основание для агропромышленной специализации.
Но после 1991 года значительная часть этой модели была разрушена. Перерабатывающие мощности деградировали. Часть активов приватизировалась не как элементы производственной системы, а как отдельные имущественные объекты. Производство все больше замещалось торговлей и сервисом.
По данным 2019 года, в городе действовало 2348 экономических агентов, из которых 734 человека работали в торговле, тогда как промышленная база продолжала сокращаться. Агропромышленный сектор формирует до 70% ВРП региона, но уровень занятости в экономике составляет лишь 16,1% — то есть на одного занятого приходится 3,6 неработающих. Единственная свободная экономическая зона в регионе — «Валканеш» — находится не в Комрате.
Если город с агропромышленной историей превращается преимущественно в торгово-сервисный центр, это означает не модернизацию, а понижение экономической функции. Он остается центром потребления и обмена, но перестает быть центром производства. Все остальные цифры вытекают из этого.
По переписи 2024 года население Комрата составило 19 120 человек против 20 113 в 2014-м — почти минус тысяча человек за десять лет. Гагаузия в целом теряла в среднем 0,25% населения ежегодно. При этом 29,2% занятых работают в сельском хозяйстве — секторе с низкой добавленной стоимостью и высокой уязвимостью к климатическим рискам: засуха в регионе повторяется каждые три-четыре года.
Примэрия муниципия получает трансферт из центрального бюджета АТО в размере 719,4 тыс. леев — сумму, сопоставимую со стоимостью одного небольшого инфраструктурного объекта. Экспорт региона составляет лишь около 80–90 млн долларов в год, и это преимущественно сырье и полуфабрикаты — зерно, подсолнечник, вино наливом, — а не продукция с высокой добавленной стоимостью.
Автономия есть. Экономической самостоятельности нет.
Имеющиеся активы при этом не складываются в связную стратегию. Комратский государственный университет, основанный в 2002 году, мог бы быть якорем экономики знаний, но большинство выпускников уезжают, потому что рынка труда для них в городе нет.
Швейные предприятия встроены в глобальные производственные цепочки с заказами от турецких, итальянских, бельгийских и американских фирм, но преимущественно на нижнем переделе — это занятость без серьезного локального накопления компетенций.
Турецкие инвестиции через агентство ТИКА присутствуют, но их реальный экономический эффект на структуру занятости ограничен.
Политический статус, который в принципе должен давать рычаги для переговоров с центром, реализуется в основном как источник институциональной напряженности, а не как инструмент экономического торга. Трасса R34, связывающая Комрат с Кишиневом, обеспечивает не столько приток ресурсов в город, сколько маятниковый отток населения в столицу.
Все это означает, что Комрату не нужно просто больше полномочий или еще одна стратегия регионального развития. Ему нужна новая экономическая роль — современная версия агропромышленного центра, а не возвращение в советскую модель.
Такая роль может строиться вокруг современной пищевой переработки с более высокой добавленной стоимостью: вина, соков, сухофруктов, органической продукции, продуктов глубокой переработки. Она требует агрологистики как системы сортировки, хранения, упаковки и сертификации. Она требует кооперации малых производителей, чтобы гагаузская аграрная модель не сводилась к ситуации, когда мелкий фермер сдает сырье за копейки, а добавленная стоимость уходит посреднику.
Образование должно быть привязано к этой функции. Комрату нужны технологи пищевой промышленности, агрономы, логисты, инженеры холодильного оборудования, специалисты по сертификации и экспорту, а не просто символ городского статуса с выпускниками, уезжающими в первый же год после диплома. Промышленная зона должна пониматься не как табличка у дороги, а как подготовленная площадка с землей, сетями, энергией, понятными правилами и связью с сырьевой базой.
Экспортная специализация Комрата может опираться на культурные, языковые и торговые связи Гагаузии с Турцией, Балканами, Румынией и европейским рынком. Это не лозунги, а конкретные направления под продуктовые линейки и логистику.
Туризм сам по себе территорию не спасет, но как дополнительный слой к агропромышленной специализации он может работать. Вино, кухня, этнокультурная идентичность, сельские маршруты, локальные бренды усиливают территорию только тогда, когда за ними стоит реальное производство.
Наконец, агропромышленная переработка требует энергии. Значит, территориальное развитие Комрата должно учитывать солнечную генерацию, биомассу, энергоэффективные холодильные мощности, переработку сельскохозяйственных отходов. Это уже не романтика зеленой экономики, а вопрос конкурентоспособности. Если энергия дорогая, логистика слабая, сертификация недоступна, а производитель зависит от перекупщика, никакая стратегия не превратит аграрную территорию в сильный экономический центр.
Комрат может быть торговым городом. Но это слабая роль. Может быть административным центром. Но этого недостаточно. Может быть культурным центром Гагаузии. Это важно, но этого мало. Экономически сильная роль Комрата — современный агропромышленный, логистический, образовательный и перерабатывающий центр юга Молдовы, встроенный в экспортные цепочки и опирающийся на сельскохозяйственную базу региона.
Именно в этом смысле Комрат является не особым случаем, а типичным. Это территория с ресурсами, историей, статусом и институтами — но без собранного ответа на вопрос о своей экономической функции. Ответ на этот вопрос не придет из Кишинева сам по себе. Но без него все остальное останется управлением дефицитом.
Комрат показывает главное: административный статус может дать территории голос, но не заменяет ей экономический мотор. Автономия, университет, бюджет, трасса, внешние связи и сельскохозяйственная база становятся ресурсами развития только тогда, когда собраны в единую функцию. Пока этого нет, территория продолжает жить между памятью о прежней роли и ожиданием новой. А ожидание — это не стратегия.
Евгений Пересторонин,
журналист, экономический и политический аналитик
Дмитрий Тэрэбуркэ,
экономист, эксперт в сфере недвижимости и территориального развития
