Спор будет вестись на языке тарифных схем, отклонений от зонирования и коридоров электропередачи. Но в его основе лежит нетехнический политический вопрос: нужны ли люди, живущие в этом округе, тем, кто построил это здание?
Вопрос касается не только искусственного интеллекта. Он касается той договоренности, на которой основана современная демократия.
Демократия никогда не была даром элит, открывших для себя справедливость. Конституции и выборы — это видимый механизм ограниченного правительства. Но почему власть имущие вообще согласились на эти ограничения? Права были завоеваны рабочими, женщинами, солдатами, диссидентами и движениями, которые сделали исключение политически опасным, а материальная зависимость помогла сделать эти победы устойчивыми.
Когда современным государствам понадобились армии из простых людей, а не каста воинов, им потребовались новобранцы, налоги и жертвы — а значит, и определенная степень согласия. Люди, которых просят сражаться, платить и страдать ради государства, в конечном итоге спросят, какое место они в нем занимают.
Подобная динамика прослеживалась и в промышленных городах, где обнаружилось, что болезни не знают классовых границ. Канализация, чистая вода и законы о карантине отражали осознание того, что бедняки города дышат на его богачей. Элита оплачивала благополучие людей, которых она не любила, потому что без них сама не могла жить хорошо.
Точно так же «пятидолларовая дневная ставка» Генри Форда не была благотворительностью. Массовое производство требовало массового потребления. Форд осознал более общую истину промышленного порядка: заработная плата, потребление и объем производства поддерживали друг друга.
Короче говоря, поскольку власть имущие не могли процветать без сотрудничества простых людей, у них были причины идти навстречу требованиям, которые они предпочли бы игнорировать. ИИ создаёт вероятность того, что эта сделка ослабевает.
ИИ «для элиты»?
Она не исчезает, по крайней мере пока — и, возможно, никогда не исчезнет в той примитивной форме, которую представляют себе футуристы. Эта технология может расширить возможности большего числа работников, чем заменит, и создать профессии, которые пока никто даже не назвал.
Но политическая опасность заключается не в том, что каждый работник окажется ненужным. Чтобы разрушить демократическую сделку, ИИ не обязательно должен сделать простых людей бесполезными. Ему достаточно лишь сделать элиту менее зависимой от них.
Старые формы зависимости уже ослабли. Войны всё чаще ведутся профессионалами, наёмниками и дронами, а десятилетия автоматизации привели к появлению узкого социального слоя, который считается чрезвычайно ценным, более многочисленной группы, лишившейся стабильности, и огромного числа граждан, которым, по сути, дают понять, что их вклад не является обязательным.
Предположим, что технология оправдает большую часть обещаний своих продвигателей, позволяя компаниям заменять, а не просто помогать большому числу работников. Автоматизированная экономика от этого не лишится своих потребителей; она сможет поддерживать спрос за счет экспорта, государственных закупок, кредитования или трансфертов домохозяйствам.
Но общество, в котором большинство людей получают пособие, формируемое за счёт богатства, которым они ни владеют, ни распоряжаются, распределяет политическое влияние совсем иначе, чем общество, в котором люди зарабатывают заработную плату, платят налоги, объединяются в организации и ведут переговоры об условиях производства.
Последнее полно конфликтов, неравенства и эксплуатации — но оно дает гражданам переговорную силу, поскольку у них есть что удержать. Общество, основанное на пособиях, может быть богаче в материальном отношении, но беднее в плане социального статуса. Оно может сохранить уровень потребления, одновременно опустошая гражданство.
Центры обработки данных — это не нефтяные скважины. Но политическая экономика напоминает «ресурсное проклятие», которое издавна ассоциируется с рентными государствами: когда решающее богатство генерируется за счет активов, не требующих значительного постоянного вклада со стороны населения, у узкой группы правителей и собственников появляется меньше причин вести широкие переговоры.
Старый лозунг гласил: «Нет налогообложения без представительства». Но верно и более мрачное обратное утверждение: когда те, кто правит, и те, кто владеет, больше не зависят от широкого налогообложения, труда или согласия, представительство начинает выглядеть не столько как право, сколько как издержки, которые они предпочли бы не нести.
Демократический контроль над инфраструктурой
Именно поэтому местная политика в отношении центров обработки данных имеет столь важное значение. Эта отрасль не может производить всё, что ей необходимо. Ей нужны земля, вода, электроэнергия и разрешение местных властей.
Сопротивление со стороны общественности уже заметно. Согласно опросу Gallup, проведённому в марте, 71% американцев выступили против строительства центра обработки данных в своём регионе, в том числе 48% — категорически против.
Люди могут относиться к искусственному интеллекту абстрактно с недоверием, но они понимают, что их ждут более высокие счета за электричество, угроза водоснабжению и промышленный объект, обещающий лишь небольшое количество постоянных рабочих мест для местного населения.
Разрешение местных властей — это больше, чем просто препятствие. Это одна из последних форм влияния, доступных гражданам в экономике, построенной вокруг активов, которыми они не владеют, и систем, которые они не могут проверить. Именно поэтому неустойчивый союз между Кремниевой долиной и популистскими правыми раскалывается на уровне подстанций, а не в ток-шоу.
Но разрешение на местном уровне является рычагом влияния только до тех пор, пока его нужно запрашивать. У правительства, достаточно приверженного интересам отрасли, есть другие инструменты — право принудительного отчуждения, федеральное превосходство над местными полномочиями по размещению объектов, чрезвычайные полномочия в отношении энергосистемы — и история США не вселяет оптимизма в отношении того, что ждет сообщества, владеющие землей, которую хотят получить власть имущие, но не предоставляющих ничего, в чем нуждаются власть имущие.
Решение заключается не в том, чтобы остановить развитие технологий, не в том, чтобы идеализировать тот промышленный порядок, который они могут заменить. Эта сделка никогда не была достаточно справедливой. Но если труд перестанет быть основной основой, на которой обычные граждане претендуют на долю национального богатства, гражданству понадобится иная основа — начиная с того, чтобы рассматривать богатство, созданное автоматизацией, как общественную проблему, а не как частное достижение.
Это может означать претензии общества на выгоды от автоматизации посредством налогообложения и демократического контроля над инфраструктурой, от которой зависит искусственный интеллект.
Математика здесь проста. Каждое средство давления, которым когда-либо располагали обычные граждане — возможность отказаться от труда, уплаты налогов, отправки сыновей на войну или голосования — предполагает наличие кого-то, кому нужно то, что вы можете удержать. Где нет потребности, там нет рычага воздействия. Права, которые больше не имеют цены, не исчезают; они превращаются в милости, предоставляемые по усмотрению тех, кто их дарует.
Пока что жители северной Вирджинии все еще обладают одной вещью, которую индустрия не может создать с помощью кода: их согласием. Вопрос в том, будут ли они использовать этот рычаг давления лишь для того, чтобы сказать «нет», или чтобы потребовать новых условий. Владельцам машин, возможно, понадобится меньше рабочих. Позволят ли им нуждаться в меньшем количестве граждан?
Стивен Холмс,
профессор права в Школе права Нью-Йоркского университета и стипендиат имени Ричарда Холбрука в Американской академии в Берлине, является соавтором (совместно с Иваном Крастевым) книги «Свет, который погас: расплата, Penguin Books, 2019).
©: Project Syndicate, 2026.
Подписывайтесь на наши обновления
